Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Анатолий Булавин

Хайку: искусство краткости, порождающей бесчисленные смыслы


Хайку, самая короткая стихотворная форма, стала известна далеко за пределами страны, и за рубежом всё больше людей пробуют себя в этом жанре. Здесь мы рассмотрим корни хайку в поэзии вака и рэнга, чтобы выяснить характер этой формы самовыражения в литературном искусстве.
古池や蛙(かわず)飛びこむ水の音

Фуруикэ я // кавадзу тобикому // мидзу-но ото

Старый пруд // Прыгнула лягушка // Всплеск


Рождённая в Японии поэзия хайку распространилась по всему миру, и сейчас хайку пишут в самых разных формах на разных языках. Это стихотворение о старом пруде признано шедевром Мацуо Басё (1644-1964), оно является известнейшим в этой поэзии, и в том числе благодаря ему имя Басё известно во всем мире. Однако мало кто может однозначно сказать, что же такое хайку. В этой статье мы рассмотрим, что представляет собой хайку в литературном искусстве, а также проследим его историю до наших дней.

Выражение индивидуального взгляда в стихотворении
Хайку – это тип стихотворения с фиксированной формой, который возник среди говорящих на японском языке и отличается своей краткостью, для счёта таких стихотворений применяется слово «фраза» (句, ку) – одно хайку – одна «фраза» и т. п. В случае японских произведений в этом жанре обычно считаются необходимыми следующие два условия:
Соответствие стандарту 5-7-5 слогов;
Включение «сезонных слов».
Во-первых, о форме. Слоги определяют ритм стихотворения. Например, «古池や фу-ру-и-кэ-я» в музыкальной форме может быть показано как ♩♩♩♩♩. В случае японского языка количество слогов и, соответственно, количество символов азбуки кана часто соответствует ритму стихотворения, хотя оно и может несколько отклоняться от него, так что форма должна соответствовать ощущению ритма 5-7-5. Однако хайку не обязательно должно состоять из 17 слогов в порядке 5-7-5, нередко оно длиннее на один или несколько слогов, это называется «избыточные знаки», дзи-амари. При этом гораздо больше стараются избегать «недостатка знаков», дзи-тарадзу, когда хайку короче общепринятой формы.
«Сезонные слова» киго – это лексика, особо связанная с определённым временем года. Авторы хайку часто используют сайдзики – сборники с классификацией сезонных слов для каждого времени года. Например, слово «луна» указывает на осень (в связи с обычаем осеннего любования луной, – прим. пер.), а слово «цветок» – на весну, напоминая о цветении сакуры. В использовании киго за всю долгую историю японского стихосложения устоялось множество особых правил, и сборники сайдзики являются также справочными пособиями по этим правилам. До периода Эдо (1603-1868) вполне можно было употребить несколько сезонных слов в одном стихотворении, но начиная с него и до наших дней это называется кигасанари, «наложением сезонов», и считается неприемлемым.
Хайку, в которых стараются соблюдать эти два условия, называются «традиционными хайку», но бывают и «авангардные хайку», в которых они намеренно не соблюдаются. Те авангардные хайку, где не соблюдают форму, часто называют «хайку произвольной формы», а те где не используют сезонные слова, – «внесезонными хайку». И, кстати, высказывание – не всегда хайку, даже если в нём соблюдены оба условия. Девиз безопасности дорожного движения не станет хайку, даже если использовано сезонное слово. Важно, чтобы хайку выражало личные впечатления и индивидуальную точку зрения автора.
Далее, хотя это не является обязательным условием для хайку, очень важен «разрез» (切れ, кирэ) в высказывании. Это связано с представлением о том, что одно хайку должно состоять из двух элементов, между которыми существует «разрез», чётко показанный «режущим словом» кирэдзи (切れ字). Типичные кирэдзи – это, например, заключительные частицы я и кана, и несовершенная форма вспомогательных глаголов, таких как кэри и ран. Кирэдзи также могут обращать наше внимание на основное содержание впечатления, поэтому «режущее слово» подчас может быть использовано в конце хайку, что, казалось бы, нелогично. Хайку, в которых нет кирэ, называют «цельносделанными», итибуцу-ситатэ (一物仕立て).

Отелённое от продолжения хайку более популярно, чем вака и рэнга
Из предшествовавших хайку и существовавших с древности вака, японских стихотворных форм, основной стала «короткая песня» танка (短歌), создающаяся в формате 5-7-5-7-7. Для их счёта используется слово сю, «голова» (首). В конце концов стихи танка стали сочинять вдвоём, что положило начало стихотворной форме рэнга (連歌), «нанизанные строфы». Иногда один начинал с длинной части 5-7-5, а другой продолжал короткую часть 7-7, а бывало и наоборот. Примерно с XI века появился формат рэнга, когда начинали с длинной части, добавляли короткую и продолжали, добавляя поочерёдно длинные и короткие части стихотворений.
В полнометражной рэнга (обычно состоящей из ста стихов) первая длинная часть 5-7-5, предложенная первым автором, называлась хокку (発句), «начальной фразой». Сложилось так, что первую длинную часть рэнга предлагал приглашённый гость, и в ней он как бы приветствовал других участников поэтического мероприятия, используя соответствующее сезону слово. Два условия нынешних хайку – стандартная форма и наличие сезонных слов киго – произошли от таких фраз хокку в поэзии рэнга.
Средневековые рэнга воспринимались как разновидность «японских песен» вака, и они были ограничены необходимостью использовать идеи и лексику такой поэзии. Ощущавшие скованность этими жёсткими рамками поэты стали устраивать рэнга-вечеринки, где устанавливали в качестве условий вольную игру слов и «вульгарность» темы стихотворений. Создаваемые произведения получили название хайкай-но рэнга (俳諧之連歌), «шутливые рэнга», или, вкратце, хайкай. В период Эдо хайкай обошли рэнга по популярности, и мы сейчас знаем известных авторов таких стихов – это Мацуо Басё (1644-1694), Ёса Бусон (1717-1783) и Кобаяси Исса (1763-1827).

Когда поэт периода Эдо писал короткое стихотворение, он создавал заглавное стихотворение хайкай-но рэнга, то есть хокку. С течением времени такие произведения становятся всё более независимой формой и обретают самостоятельную художественную ценность. Произведения периода Эдо правильнее называть хокку, но сейчас общепринятым стало название хайку, поэтому и говорят о «хайку Басё».
Масаока Сики как автор «хайку»
Хайку как современное литературное искусство появилось в конце XIX века, начало ему положил Масаока Сики (1867–1902). Он раскритиковал фразу хайкай-но рэнга, «шутливые нанизанные строфы», указывая на бессмысленность её второй части, признавал в качестве законченной формы само хокку в формате 5-7-5, которому дал название «хайку». В отличие от традиционного хайкай, имевшего сильную коллективную природу, хайку стало индивидуальным творческим актом и стало широко распространяться с того времени. Сики также постоянно говорил о необходимости создавать хайку «с натуры», на него повлияли принципы западной живописи.




Такахама Кёси (1874-1959) принял эстафету хайку от Сики. Он был сторонником традиционных хайку, созданных в стандартной форме с использованием сезонных слов, и часто употреблял выражения «объективные зарисовки с натуры» (客観写生, кяккан сясэй) и «песни о цветах и птицах» (花鳥諷詠, катё фуэй), под которыми он понимал изображение мира природы, включающего и людей. С другой стороны, ему противостояли Кавахигаси Хэкигото (1873-1937) и другие, создавшие «хайку новой тенденции», не ограниченные форматом и сезонными словами, в которых больше внимания уделялось социальным темам. Таким образом, ещё с довоенных времён и до наших дней сосуществуют школа Кёси и школа «хайку новой тенденции», связанная с послевоенным направлением «авангардного хайку».
Краткость как источник разнообразия возможных толкований
Напоследок я хочу объяснить хокку и хайку Басё и Сики для лучшего понимания этой поэтической формы.

古池や蛙(かわず)飛びこむ水の音

Фуруикэ я (5) // кавадзу тобикому (7) // мидзу-но ото (5)

Старый пруд // Прыгнула лягушка // Всплеск (Басё)


Басё до конца жизни использовал псевдоним Тосэй. Это поэт, поднявший жанр коротких стихотворений хайкай (хайку) до новых высот символизма.
В этом стихотворении сезонное слово – «лягушка», оно связано с весной. Следующую за этим стихотворением короткую фразу создавал его ученик Такараи Кикаку (1661-1707). Частица я – «режущее слово» кирэдзи. Буквальный смысл стихотворения заключается лишь в том, что есть старый пруд, туда прыгнула лягушка и послышался всплеск, но существует множество теорий о том, что старался выразить в стихотворении Басё.
Если обратиться к традиционной старинной поэзии, то лягушка в поэзии вака обычно издаёт голос, и высказывалось мнение, что Басё намеренно изменил этот образ, заставив её издать всплеск. Есть и версия, что стихотворение связано с «Предисловием азбукой-каной» из «Собрания старых и новых песен Японии» (Кокинвакасю), созданного в X веке, где лягушка приводится как пример существа, создающего песни, а Басё хотел показать, как она всплеском выражает радость прихода весны.
Однако Кагами Сико (1665-1731), ученик Басё, в своём трактате о хайку пишет, что «Басё, предававшийся медитации, обрёл просветление от всплеска, когда прыгнула лягушка». Таким образом, это хайку породило множество глубоких интерпретаций. Его часто истолковывают в связи с буддийскими доктринами, такими как дзэн. Узнаваемость и огромное влияние этого стихотворения сделало его своего рода символом поэзии хайкай и хайку вообще.

鶏頭の十四五本もありぬべし

Кэйто: но (5) // дзю:сиго хон мо (7) // арину бэси (5)

Амарантов // Четырнадцать или пятнадцать // Там точно есть (Сики)


Масаока Сики часто сильно болел из-за кариеса и умер в возрасте 36 лет, но при этом он революционизировал хайку.
Сезонное слово здесь «амарант» (кэйто, «петушиный гребень»), оно указывает на осень. Амаранты – садовые растения, стебли и цветы у них ранней осенью становятся ярко-красными. Но в данном случае – показатель именительного падежа. Аринубэси означает «должно быть», бэси выступает в роли «режущего слова» кирэдзи. 33-летний Сики смотрит на амаранты в саду со своей постели, где он лежит из-за тяжёлой болезни, и складывает стихи. По поводу оценки этого стихотворения ведутся дискуссии, но в ней явно проявляется идея «зарисовок с натуры» (сясэй), в нём то, что затрагивает сознание Сики, обретает чёткую словесную форму и создаёт ощущение того момента и ощущения жизни.
Анатолий Булавин

Национальное достояние ракуго рассказчик Янагия Косанджи умирает в 81 год

Японский рассказчик классических комиксов ракуго и живое национальное достояние Янагия Косанджи умер от сердечной недостаточности в своем доме в Токио в четверг, сообщила ассоциация ракуго в воскресенье. Ему был 81 год.
После окончания средней школы Косанджи, чье настоящее имя было Такэдзо Корияма, начал изучать ракуго под руководством Янагии Косана в 1959 году. Он получил сценическое имя Янагия Косанджи в 1969 году, когда его повысили до синучи, считающегося мастером повествования ракуго.
Он был известен своим искусным использованием жестов и пауз во время повествования.
Косанджи стал третьим живым национальным сокровищем среди рассказчиков ракуго в 2014 году после своего мастера Косана и Кацуры Бейчо. Он был награжден медалью с фиолетовой лентой в 2005 году, наградой, присуждаемой лицам, внесшим вклад в академическую и художественную области, а затем орденом Восходящего Солнца, Золотыми лучами с розеткой, в 2014 году.
Будучи главой ассоциации ракуго в период с 2010 по 2014 год, он также занимался обучением молодых рассказчиков. Он был известен своим интересом к самым разным областям-от японских стихов хайку до мотоциклов.
Анатолий Булавин

Японский фотограф Син Нагучи делится секретом чудесных фото - "увидеть удивительное в обыденном..."

Фотограф, который живет в древнем японском городе Камакура, расположившемся в 70 км от Токио, регулярно проводит выставки своих работ по всему миру, а также является лауреатом нескольких престижных международных фотоконкурсов. Син Ногучи выхватывает правдивые и необычные моменты в повседневной жизни Японии. Страсть и талант подарили Ногучи славу великолепного уличного фотографа. Один из его снимков — женщина в желтой юбке — попал в книгу «100 великих уличных фотографий».
Ногучи говорит, что почти каждый день выходит на улицы родного города и просто слоняется в поисках любопытных и ярких кадров. Это звучит невероятно просто, но только посмотрите, какие живые, неординарные и незабываемые фотографии получаются в результате, казалось бы, столь незамысловатого творческого процесса!

[Нажмите, чтобы прочитать и посмотреть дальше...]


«Люди живут отчаянно, — говорит Син Ногучи. — Иногда в одиночестве, иногда помогая друг другу, иногда плача, иногда смеясь. Я фотографирую людей в их повседневности, потому что есть моменты, которых они сами не замечают, и эти моменты со стороны выглядят более прекрасными и полными человеческого участия, чем тщательно срежиссированные фильмы Чарли Чаплина, Альфреда Хичкока, Федерико Феллини или пьесы Шекспира. Я пытаюсь визуализировать слова Марка Твена: «Иногда правда бывает диковиннее вымысла». И доказать, что это действительно так. Я бы хотел поделиться этими красивыми моментами с другими людьми, и в то же время я был бы рад, если бы они заметили, что экстраординарное происходит и в обычной жизни. Повсеместно и в любое время. Я бы хотел вписать эти слова в мой проект: «Я здесь, только здесь. И вы здесь, только здесь. Сейчас происходит что-то по-настоящему красивое и необычное. Мы всегда были связаны друг с другом, и я бы хотел, чтобы вы почувствовали это: вы никогда не остаетесь одни, всегда есть тот, кто наблюдает за вашей борьбой за выживание»».


Он прекрасно запечатлевает моменты, которые одновременно нелепы, странны, но в то же время глубоко человечны. Красочным и юмористическим образом Ногучи обращает внимание на маленькие причуды повседневности бытия: провалы, аварии, оригинальные моменты, вещи, которые делают люди, когда думают, что их никто не видит. Его глаз тяготеет к личным и внутренним происшествиям, которые разворачиваются среди шума и суеты японской городской жизни.













Анатолий Булавин

Кавабата Ясунари и его Нобелевская мемориальная лекция



В Нобелевской лекции Кавабата Ясунари рассказал о связи между традиционной культурой Японии и своим творчеством, приведя множество цитат из древнеяпонской литературы и высказывания дзенских монахов. Эта лекция – квинтэссенция творчества Кавабаты, стремящегося отразить в своих произведениях японскую эстетику.
Нобелевская премия как признание японской литературы на международном уровне
17 октября 1968 года Шведская Академия присудила Нобелевскую премию по литературе Кавабате Ясунари за писательское мастерство, передающее сущность японского сознания. Японский писатель удостоился Нобелевской премии впервые, поэтому эта новость широко освещалась как в Японии, так и за её пределами.
С тех пор прошло более полувека. Материалы о процессе отбора лауреатов, закрытые для широкой публики на 50 лет, были опубликованы. Эти документы, а также дополнительные исследования пролили свет на историю награждения Кавабаты. Оказалось, что доминирование западных писателей среди лауреатов сочли некорректным, и взоры Нобелевского комитета обратились на японскую литературу. В 1958 году на Нобелевскую премию по литературе впервые номинировалось два японских писателя – Танидзаки Дзюнъитиро и Нисиваки Дзюндзиро, в 1960 году – Танидзаки, в 1966 году – Мисима Юкио. В 1967 году Кавабата и Мисима вошли в шорт-лист кандидатов. Нобелевская премия Кавабаты – это не только признание его заслуг как писателя, но и признание японской литературы на международном уровне.
В 1992 году Нобелевскую премию по литературе получил Оэ Кэндзабуро, в последнее время среди кандидатов часто упоминается имя Мураками Харуки. Ещё один перспективный кандидат– Тавада Ёко, пишущая на японском и немецком языках. Мировая литература представлена выходцами из разных стран, а творчество писателей выходит за рамки национальной литературы. За прошедшие полвека карта мировой литературы претерпела значительные изменения.
В специальном выпуске NHK Кавабата сообщил, что своей премией он обязан переводчикам. Нобелевский комитет не принимал к рассмотрению книги на японском языке, поэтому Кавабата считал, что без качественного перевода у него не было шансов получить премию. Специалист по сравнительной литературе Дамрош Дэвид сформулировал новую концепцию: «Мировая литература – эта литература, обогащающаяся за счёт переводов». Переводы помогают книгам находить читателей за пределами языка оригинала, и награждение Кавабаты продемонстрировало, что литературное произведение с помощью перевода может обрести новую жизнь, и обозначило новый путь мировой литературы на глобальном уровне.
Погружение в традиционную культуру в преддверии церемонии награждения
3 декабря Кавабата вылетел из Японии в Стокгольм на церемонию награждения. В течение двух месяцев, прошедших с момента объявления лауреатов, Кавабата переосмыслил взаимосвязь своего творчества с традиционной культурой и искусством Японии.
Он принял участие в чайной церемонии Коэцукай в память о деятеле искусств Хонъами Коэцу (1558-1635), проводимой каждый год с 11 по 13 ноября в храме Коэцудзи в Киото. Упоминание об этой церемонии, во время которой Кавабата наслаждался старинной чайной утварью среди красных клёнов Киото, встречается в написанной в том же году дзуйхицу «В городе Ибараки» (Ибараки-си дэ).
Кавабата давно интересовался культурой чайной церемонии. В одном из послевоенных романов – «Тысячекрылый журавль», мир тя-но ю служит фоном для описания аморальных отношений между персонажами. В 1957 году Токио принимал 29-й конгресс международного ПЕН-клуба, и Кавабата в качестве президента японского ПЕН-клуба пригласил на конгресс представителей чайной школы Урасэнкэ для проведения чайной церемонии, чтобы поприветствовать съехавшихся в японскую столицу литераторов. Участие Кавабаты в чайной церемонии Коэцукай перед поездкой в Стокгольм, где ему предстояло первым из японских писателей получить Нобелевскую премию по литературе, можно рассматривать как стремление прикоснуться к традиционной японской культуре в преддверии значимого мероприятия.
14 ноября, после участия в Коэцукай, Кавабата встретился в Нагое с гончаром Аракава Тоёдзо. Аракава – известный мастер, сумевший возродить технологии керамики Сино по найденным обломкам древних изделий. В книге «Тысячекрылый журавль» Кавабата описывает уникальный цвет и текстуру чайных чашек Сино, переплетая его с образом чарующей женщины. Керамика Сино оказалась связующей нитью, объединяющей двух деятелей искусств.
Во время встречи Аракава показал Кавабате приобретённое в 1960 году 14-метровое полотно Каварая Сотацу «Цурудзу ситаэ вакакан», где на позолоченном фоне была изображена журавлиная стая и стихотворения вака Хонъами Коэцу из сборника «36 бессмертных поэтов». Сейчас эта картина зарегистрирована в качестве значимого культурного наследия и хранится в Национальном музее Киото, однако в 60-е годы она принадлежала Аракаве. Показав Кавабате бережно хранимый шедевр, Аракава поздравил автора «Тысячекрылого журавля» с получением Нобелевской премии.
Название книги происходит от платка фуросики с журавлями, который героиня романа Юкико взяла с собой на чайную церемонию. Журавль – символ женской фигуры и души женщины, он отражает красоту её движений. Этот мотив прослеживается и в образе Кикуко, героини ещё одного послевоенного романа «Стон горы». Кавабата тоже коллекционировал предметы искусства, и нетрудно догадаться, что полотно с журавлями вызвало у него ассоциации с множеством ярких образов картин таких художников школы Римпа, как Хонъами Коэцу, Каварая Сотацу, Огата Корин и Огата Кэндзан.
Впоследствии Кавабата рассказал о своём восхищении этим шедевром в письме к художнику Хигасияма Кайи. Встреча с Аракавой напомнила Кавабате о связи «Тысячекрылого журавля» с керамикой Сино и картинами художников школы Римпа. Участие в чайной церемонии Коэцукай и беседа с Аракавой помогли Кавабате переосмыслить глубокую связь своего творчества с традиционной культурой и древним искусством Японии.
Нобелевская лекция с образами чайной церемонии
10 декабря во время церемонии награждения лауреатов Нобелевской премии одетому в традиционную накидку хаори и брюки хакама Кавабате вручили медаль и диплом лауреата. На дипломе красовался символ творчества Кавабаты – журавли. 12 декабря Кавабата выступил с мемориальной лекцией «Красотой Японии рождённый». Кавабата говорил на японском языке с синхронным переводом на английский язык. Переводчиком выступал Эдвард Сайденстикер, переводивший произведения Кавабаты на английский язык. Гонорар за книгу, содержащую оригинал лекции и английский перевод, по настоянию Кавабаты был поделен пополам между ним и переводчиком. Это ещё одно свидетельство уважения, которое Кавабата испытывал к переводчикам своих произведений.
Лекция Кавабаты пронизана цитатами из древнеяпонской литературы и высказываниями буддийских священников. Он стремился раскрыть суть своего творчества через призму эстетики японской культуры. В начале лекции Кавабата приводит строки из поэзии буддийского монаха Мёэ, в том числе из стихотворения, сложенного ночью 12 декабря 1224 года, то есть в тот же день, что и Нобелевская лекция.
Кавабата стремился раскрыть в лекции мир чайной церемонии. Он описывает тесную чайную комнату, позволяющую ощутить богатство мира, нишу токонома, украшенную цветами белой камелии и пионами, и увлажнённую водой посуду.
Хозяин чайной церемонии относится к встрече с гостями как к единственной и неповторимой (итиго итиэ) и посвящает себя гостям, чтобы они могли сполна насладиться чашкой чая. Он украшает комнату полотном какэдзику с каллиграфической надписью, выполненной дзенскими монахами, отрывками из картин эмаки или стихов вака, подбирает посуду с учётом сезона года и тематики встречи. Кавабата, подобно хозяину чайной церемонии, включил в свою лекцию множество отрывков из японской прозы и поэзии, рассказал о чайной комнате, цветах, посуде и прочих элементах тяною, чтобы передать слушателям сущность чайного действа.
Культура чайной церемонии хорошо известна в Швеции. В 1935 году по просьбе японоведа Иды Троцега, автора книги о чайной церемонии «Тяною: путь чая японцев» (1911), японский бумажный король Фудзивара Гинсиро подарил Швеции чайную комнату Дзуйкитэй. Чайная комната сгорела в 1969 году, но была реконструирована в 1990 году и в настоящее время находится в Национальном этнографическом музее в Стокгольме. Поэтому стремление Кавабаты выразить благодарность за получение премии и рассказать о сути своего творчества через призму эстетики чайной церемонии как нельзя лучше подходило для Стокгольма, имеющего тесные связи с японской культурой.
Анатолий Булавин

Sony ищет новые идеи в научной фантастике

Что вы думаете о маске, позволяющей владельцу наслаждаться синтезированными запахами превосходной кухни, или о плавучем доме для людей, которым пришлось покинуть родные места из-за повышения уровня моря?
Это некоторые из идей возможных продуктов и услуг, которые японская компания Sony Group Corp. разработала на основе научно-фантастических рассказов, созданных в результате сотрудничества между писателями-фантастами и молодыми дизайнерами компании.

Такие рассказы предлагают заглянуть в будущее, представленное смелым воображением авторов, а детали, включенные в воображаемое будущее, используются для разработки продуктов и услуг. Этот метод называется научно-фантастическим прототипированием.

Мы видели во время пандемии COVID-19 сцены, напоминающие научно-фантастические фильмы – опустевшие из-за локдаунов города и т. п., и японские компании, включая Sony, начинают искать нетрадиционные методы и выдвигать новые идеи.
Sony реализовала продукты и услуги, которые появляются в историях, составленных в ходе семинаров между писателями и дизайнерами на общие темы «2050», «Токио» и «романтика», обозначенных как ключевые слова для фантазии.
Анатолий Булавин

Писательница Тавада Ёко: литература без границ и новые возможности японской литературы

Писательница Тавада Ёко получила в Германии Премию Клейста, самую престижную литературную награду в стране. Японская исследовательница Ирмела Хидзия-Киршнерайт была удостоена Премии Лейбница, столь же престижной в академической сфере. Они обе живут в Берлине и дружат десятилетиями. Сегодня они говорят о приключениях, переводах, гендере, будущем человечества и о многом другом.
Тавада Ёко
Родилась в Токио в 1960 году. Переехала в Германию в 1982 году после окончания Университета Васэда. Дебютировала как писатель в Германии в 1987 году, в 1991 году получила премию Гундзо для начинающих писателей за «Потерянный каблук» (Какато о накуситэ), а в 1993 году – премию Акутагавы. В 2003 году удостоена премии Танидзаки Дзюнъитиро за «Ночной поезд подозреваемого», а в 2011 году – литературной премии Нома за «Снежный стажёр». Лауреат множества зарубежных литературных наград, таких как Национальная книжная премия за переведенную литературу на приз Клейста в Германии в 2016 году.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт
Профессор и директор Института литературных исследований имени Фридриха Шлегеля Свободного университета Берлина. Литературный переводчик и автор работ в области японской литературы и культуры. В 1992 г. стала обладателем Приза Лейбница – самой престижной немецкой премии для исследователей – за свои работы по японистике. Бывший директор Немецкого института японских исследований в Токио и президент Европейской ассоциации японских исследований.
Пандемия – время спокойно читать и писать книги
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Вы известны как путешествующая писательница. Одних только встреч по чтению текстов вслух за границей вы провели около 1200, а вы ещё читаете лекции, участвуете в симпозиумах... Ваша жизнь сильно изменилась во время пандемии?
Тавада Ёко: В путешествиях я ощущала, что лучше узнаю о том, как устроен современный мир, и я ездила. Я только жалею, что путешествовала слишком много. В странах, куда я приезжала, люди рекомендовали мне книги, я обычно заказывала их, но потом приходилось ехать куда-то ещё, а читать времени не оставалось. То есть я ощущаю, что не слишком много смысла в том, чтобы путешествовать очень помногу. А с пандемией путешествия внезапно прекратились, и теперь у меня есть немного больше времени, чтобы читать. Говорят, в Японии впервые за десятилетия наконец-то выросли годовые продажи книг. Похоже, что люди дома проводят время не только в Интернете, но у них появляется желание и почитать.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Действительно. Посмотрим, сохранится ли такое желание...
Тавада Ёко: Такая пандемия вообще впервые, правда? Теперь я могу и писать больше, и есть время на чтение. В критических ситуациях люди серьёзно задумываются о том, что нужно делать. В этом году ситуация не то, чтобы сильно улучшилась, но стало больше удалённых мероприятий, жизнь входит в прежнее русло. Мне кажется, что литература по самой своей природе такова, что люди часто начинают писать, затворившись в монастыре, или в заключении... А в этом году, мне кажется, я недостаточно воспользовалась ситуацией пандемии.
Тавада Ёко
Тавада Ёко
Внезапное изменение языковой среды
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Вы ведь не бежали от чего-то в Германию, вас туда привёл дух приключений, жажда увидеть новое, вы приехали и именно в этой стране началась ваша писательская жизнь. Вы не просто путешествовали, вы работали, учились в Гамбургском университете и писали докторскую диссертацию на немецком языке. Вы сделали свою писательскую карьеру в Германии, и стали международной писательницей.
Тавада Ёко: Ещё в студенческое время я много чего делала. Ездила по Транссибирской магистрали, путешествовала по Индии... Для меня это было приключение. Но теперь я знаю, что настоящее приключение – это поехать в иностранный город, снять квартиру, устроиться на работу и жить, используя язык этой страны. В Гамбурге я начала с рабочей стажировки. Очень непросто было ходить каждый день разговаривать с коллегами, по вечерам ходить на дни рождения или что-то ещё, но это меня многому научило.
Возможно, будет преувеличением сказать, что я ломалась, но действительно как-то испытала нечто вроде кризиса идентичности, живя между двумя языками. Раньше говорила только по-японски, и вдруг приходится разговаривать исключительно по-немецки. Тогда не было Интернета, да и позвонить по телефону тоже было непросто. Японцев вокруг не было. Японский язык просто исчез, и всё стало немецким. Куда же делась прежняя «я»? Это было совершенно неожиданное приключение.
Перевод как творчество
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Вы двуязычный автор, который публикует свои работы на немецком и японском языках. Как вы решаете, что публиковать на каждом языке?
Тавада Ёко: Когда я пытаюсь выразить на немецком языке мои воспоминания о детстве в Японии, они иногда приобретают вымышленный характер, как если бы я говорила о воображаемой стране. И описание моего опыта жизни в Германии на японском языке позволяет мне лучше представить свою жизнь читателю, я как бы лучше осмысляю её в процессе перевода. Другими словами, я выбираю язык в соответствии с темой, о которой собираюсь писать.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Кстати, вы обычно не переводите собственные работы, хотя вы перевели «Мемуары белого медведя» (Юки но рэнсюсэй).
Тавада Ёко: Когда я перевожу с немецкого свою вещь, то начинаю думать – по-японски вот это с самого начала нужно было писать иначе, а здесь нужно было сделать вот так. Ввожу других персонажей, в результате сюжет совсем удаляется от первоначального. Так что переводы своих произведений ни к чему хорошему не приводят.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Наверное, вы часто недовольны, когда читаете чужие переводы ваших книг?
Тавада Ёко: Вовсе нет. Перевод – это другой вид творчества. Когда я прочитала немецкий перевод «Эмиссара» (Кэнтоси), голос повествующего был непохож на мой, но это не так важно. Главное, что голос есть. Гораздо хуже была бы попытка подражать моему голосу, тогда книга лишилась бы собственного голоса и рассыпалась. Поэтому мне всегда приятно читать переводы моих книг.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт
Ирмела Хидзия-Киршнерайт
Очарованная ритмом «Повести о доме Тайра»
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: В первых двух частях вашей трилогии, «Рассеянные по Земле» (Тикю ни тирибамэрарэтэ, 2018) и «При тусклом свете звезд» (Хоси-но хономэкасарэтэ, 2020), появляется женщина по имени Хируко. Это наводит на мысли о Хируко в «Записях о древних делах» (Кодзики, 712), первенце божеств Идзанаги и Идзанами – это ведь не случайно?
Тавада Ёко: Да, я взяла имя из «Кодзики». В начальной школе, где я училась, было много «прогрессивных» учителей, воспринимавших японскую мифологию как националистическую, и они не советовали увлекаться её чтением. У меня самой же особого интереса к этой теме не было, я много читала русских писателей, Достоевского и других.
Когда я приехала в Германию, я поняла, что в культурной сфере стран Тихого океана многое связано с мифологией, в том числе и «Кодзики». Такие истории есть в Южной Америке, в Юго-Восточной Азии... Когда я поняла, что это не национальное, а наоборот, международное явление, я начала испытывать симпатию к мифологии.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Что ещё вас интересует в японской литературе помимо «Кодзики»?
Тавада Ёко: Меня привлекает средневековая литература. У меня нет специальных знаний в этой области, но это очень интересно читать. Когда появляется возможность, я читаю такие вещи, как сборник буддийских преданий сэцува «Собрание песка и камней» (Сясэкисю), «Записки из кельи» (Ходзёки). Мне нравится и «Собрание стародавних повестей» (Кондзяку моногатари). Поучительно видеть, как истории из Индии и Китая проникли и видоизменились в Японии.
Когда я училась в старшей школе, мне очень нравилась «Повесть о Гэндзи» (Гэндзи моногатари). В «Повести о доме Тайра» (Хэйкэ моногатари) рассказывается о самураях, и я испытывала какое-то отторжение, но уже в Германии, после того, как мне пришлось устраивать перформанс, я увидела её совсем иначе. Когда её читаешь по-японски, понимаешь, что там потрясающий ритм. Повесть была написана для исполнения под аккомпанемент японской лютни бива, и это чувствуется. Я искала какой-нибудь японский текст для чтения вслух под музыку на фортепиано, и в «Повести о доме Тайра» нашла эпизоды с прекрасным ритмом.
Размывание границ между полами
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: В 2018 году я опубликовала «Свободные беседы о “женской литературе”» (Дзёрю ходан), сборник интервью, которые я проводила в 1982 году с Энти Фумико, Исимурой Митико и другими известными японскими писательницами, и основной темой было их отношение к японскому «мужскому» обществу. До интервью я предполагала, что они будут испытывать гнев по отношению к мужчинам. Все они были очень сильными личностями, и тогда движение за освобождение женщин проникало в Японию из Соединенных Штатов. Однако в целом они все высказывались в духе терпимости и говорили, что мужчины тоже ощущают сильное социальное давление, стараются изо всех сил что такое положение было неизбежным. Меня, женщину из Германии, это поразило. А что вы думаете об этом?
Тавада Ёко: Когда я дебютировала как писательница в Японии в 1990-е годы, поляризация между мужчинами и женщинами уже рушилась, люди начали говорить о множественности полов, о том, что среди женщин есть лесбиянки и гетеро, затем заговорили о транссексуалах, бисексуалах – прежние гендерные границы стали размываться. Можно также говорить и об исчезновении границ между странами, постепенно исчезает и граница между человеком и животными. Сейчас говорят, что животные тоже имеют права, и есть движения в их защиту. Речь не только о гендере, в XXI веке нам придётся преодолевать множество границ. Это одна из моих главных тем.
Будущее не так безнадёжно
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: При чтении вашей трилогии у меня создалось впечатление нарастания фантастического элемента. От утопии мы переходим к антиутопии, появляется апокалиптическая тема. При изображении двух поколений старшее представлено более жизнеспособными и активными людьми, тогда как их дети – слабыми и менее жизнеспособными. Всё наоборот, как будто мир вывернут наизнанку. Как вы смотрите на будущее человечества – с оптимизмом, или же пессимистично?
Тавада Ёко: Когда я описываю ближайшее будущее, получается довольно жалкая картина. Но я не думаю, что всё пропало, потому что прошлое ещё хуже. У нас ещё много проблем, но я считаю, что сейчас гораздо лучше по сравнению со временами Второй мировой войны. Мы добились большого прогресса, и в этом смысле я совсем не пессимистна.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Ещё не всё потеряно?
Тавада Ёко: Нет, конечно.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: В истории Земли человечество появилось совсем недавно, и некоторые философы и естествоиспытатели думают, что конец может быть очень близок. Мы, люди, разрушаем планету, а в настоящее время с огромной скоростью, и это невозможно остановить. В какой-то момент человечество может прекратить своё существование. Впрочем, возможно, всё не так уж и плохо. Я имею в виду для Земли (смеётся).
Тавада Ёко: Да, это непростой вопрос. Однако если ощущать, что и мы, и лягушки или маленькие цветочки, которые мы видим, – всё это разные формы одной и той же жизни, то и с окончанием эры людей не произойдёт ничего особенного. Я думаю, такой образ мысли с давних времён укоренился и существовал в японской литературе.
Ирмела Хидзия-Киршнерайт: Да, я тоже это отчётливо ощущаю. Это нас в некотором смысле утешает и даёт надежду.
Тавада Ёко и Ирмела Хидзия-Киршнерайт во время беседы в Институте японоведения Свободного университета Берлина
Тавада Ёко и Ирмела Хидзия-Киршнерайт во время беседы в Институте японоведения Свободного университета Берлина
Анатолий Булавин

Поэтесса на все времена: Ёсано Акико и однополая любовь



До боли откровенная и трогательная история страстного увлечения одноклассницей поэтессы Ёсано Акико поднимает проблему отношения к любви и сексуальности в разные эпохи.
Страстное увлечение
Была ли Ёсано Акико квиром? – спросила меня знакомая поэтесса, увидев в Интернете список поэтов, которые могли относиться к сексуальным меньшинствам. Ранее она призналась мне, что является квиром, поэтому данная тема имела для неё особое значение.

Читатели, убеждённые в неразрывной связи творчества и жизни авторов, уже давно развлекались историями о сексуальности Акико, но я не обращала на них внимания. Даже после появления «доказательств» мне казалось, что здесь больше дыма, чем огня. Однако подруга относилась к данному вопросу серьёзно и имела личную заинтересованность, и это заставило меня взглянуть на проблему глубже. Среди множества разрозненных эссе Акико я обнаружила произведение с интригующим заголовком «Автобиографические заметки об однополой любви» (Досэй но ай дзидэн но иссэцу, 1917). Этот болезненно откровенный и трогательный рассказ повествовал о страстном увлечении Акико своей одноклассницей во время учёбы в женской гимназии Сакаи. Давайте рассмотрим сюжет рассказа, а затем вернёмся к вопросу, с которого всё началось.
Рассказ, как и многие другие произведения Акико того времени, начинается с изучения этимологии слова, в данном случае это было слово «омэсан». «Омэсан» обозначает интимную связь между двумя женщинами и записывается с помощью иероглифов «мужчина» и «женщина», однако Акико, ссылаясь на слова знакомой школьницы, пишет, что это слово происходит от «омэдэтай» (радостный), потому что окружающие завидуют счастью пары. «Записывая «омэсан» с помощью иероглифов «мужчина» и «женщина», мы превращаем невинное явление в нечто отталкивающее, о чём страшно даже подумать». Иными словами, Акико настаивает на непорочной чистоте однополой любви между женщинами и выступает против орфографических правил, придающих этим отношениям эротический оттенок.
Феномен гомосексуальной любви, объединяющей романтическую дружбу с сексуальной страстью, появился в Японии в конце XIX века одновременно с публикацией переводов книг одного из основоположников сексологии Рихарда фон Крафта-Эбинга. Акико, как и другие люди, идущие в ногу со временем, знала о существовании теории, считающей гомосексуальную любовь половым извращением. Протестуя против использования иероглифов «мужчина» и «женщина» для записи слова «омэ», Акико отрицала присутствие в нём лесбийской любви. Одновременно она подчёркивала понятие чистой духовной однополой любви, превосходящей по интенсивности обычную эротическую гетеросексуальную любовь, после чего без промедления переходила к рассказу о личном опыте:
«Я твёрдо уверена, что любовь между девушками – это отнюдь не сексуальное извращение. Я знаю, что эта любовь сопровождается более интенсивным накалом страстей, нежели любовь мужчины и женщины. У меня была такая подруга. Люди считают, что в подобных отношениях любовь взаимна и сбалансированна, но в нашем случае это было 8 с моей стороны и 2 – с её. Очевидно, что такая любовь абсолютно иррациональна, но даже тогда я полностью осознавала это»
«Подруга, назовём её М, была одного со мной возраста. Её семья не являлась историческим родом, а относилась скорее к классу нуворишей. Моя пылкая любовь длилась три года, с 14 до 16 лет» Следует учитывать, что Акико пользуется методом кадзоэ-доси, когда при рождении ребёнок считается годовалым, а затем каждый год 1 января он становится старше ещё на 1 год. Акико родилась в декабре, поэтому описываемые в рассказе события происходили, когда ей было 13-15 лет.
Огни большого города
Акико привлекала связь М с Осакой – ближайшим крупным городом в окрестностях Сакаи, с которым было связано множество томительных мечтаний о свободе и красоте. М всегда носила типичную для Осаки причёску и украшала волосы множеством прекрасных ленточек. Это привлекало внимание Акико, вызывало обожание, а также размышления о том, часто ли встречается М с жителями Осаки. Эти раздумья «послужили началом к моей любви», – писала Акико.
Оказалось, что М действительно тесно связана с большим городом и может много рассказать о жителях Осаки и их привычках. Сначала Акико думала, что М просто повторяет слова других людей, но затем осознала, что М «рассказывала о том, что видела своими глазами», и увлеклась М ещё больше, потому что Осака была для неё предметом недостижимого обожания.
«Рассказы о яркой жизни в Осаке не вызывали восторга у девочек, выросших на тусклых тёмных улочках старого Сакаи. Мне хотелось быть рядом с М в гладильной комнате (девочки занимались в одной группе на уроках труда), и я начала придумывать поводы, чтобы пойти туда, когда я знала, что там есть М. Мне также нравилось, что М шьёт вещи только для себя, и это всегда были новые кимоно из тонкого шёлка», – продолжает Акико.
«В то время я никогда не завидовала, а думала о счастье других и своей удаче и использовала это в своих фантазиях, поэтому когда я тихо шила и видела испещрённые полосками и узорами кимоно М, это служило источником фантазий. Я была так счастлива, когда мы стали вместе обедать в школьной столовой. Затем мы начали вместе ходить домой из школы. Когда утром по дороге в школу я замечала М, моё сердце билось быстрее. Однажды М предложила, чтобы на следующий день мы пришли в школу с причёсками симада, и я пришла в восторг. Но потом она сказала, что наши планы стали известны одной из её лучших подруг, поэтому нам придётся отказаться от этой затеи, чтобы не задевать чувства подружек. Взамен она предложила, что сначала она будет ходить с этой причёской неделю, а затем я, и об этом будем знать только мы двое.
Но вместо того, чтобы действовать по новому плану, я сделала причёску симада в тот же день, что и М. Я хотела вызвать зависть у её подруг. И как отвратительно я себя чувствовала, когда М возненавидела меня за это!
Однажды после уроков я ждала М в коридоре под лестницей, чтобы пойти вместе домой, когда пришла её подруга и сообщила, что М просила передать, что она задерживается, поэтому мне лучше пойти домой. С трудом понимая, что я делаю, я взбежала по лестнице. В слезах я сказала М: «Отныне ты можешь ходить домой с другой подругой!» Впоследствии я никогда не ощущала такой сильной ревности даже за 17 лет жизни в браке»

Невозможная дружба
Чувства Акико, их эгоцентричность, стремление обладать объектом любви вызывают множество вопросов, однако сама Акико обращает внимание на другой аспект: как могла интеллектуальная, амбициозная, начитанная девочка тратить время на несбыточную дружбу с человеком намного ниже её самой, для которой красивые бантики и сплетни о бомонде были смыслом жизни? Вот как Акико объясняет это явление:
«Трудно поверить, что такому человеку, как я, могли нравиться разговоры о моде и сплетни об осакском театре и его актёрах. Сначала мне следует описать своё сложное психологическое состояние. С одной стороны, я хорошо знала, что все разговоры девочки, которую я называла М, были пустыми и бессмысленными. Начиная с 11 или12 лет (в оригинале: «12 или 13 лет» с учётом кадзоэ-доси) я увлекалась чтением, новыми и старыми произведениями, испытывала огромную жажду к знаниям. Желание учиться поглощало меня. В школе меня настигал страх, что когда М узнает о моей любви к учёбе, нам придётся расстаться. Ради любви к М я начала превращаться в глупую девушку»
«Страстная любовь не всегда настолько иррациональна, как в моём случае. Я напоминала мужчину, притворяющегося некультурным во время общения с гейшами. Но я страстно любила её, и градус этой любви удивляет меня даже сейчас»
Женщину, сумевшую описать этот тяжёлый и острый эпизод из своей юности, до сих пор считают воплощением идеальной жены и мудрой матери, в которую она превратилась после выпуска первого поэтического сборника. Однако этот рассказ, а также множество стихов и эссе о взлётах и падениях её прочного брака с Ёсано Тэккан (Хироси), любовь к которому она пронесла через всю свою жизнь, ставят крест на репутации идеальной жены и матери.

Парадокс?
Вернёмся к вопросу, с которого начинается статья: была ли Акико квиром, иными словами, испытывала ли она страстную эротическую любовь к женщине? Исходя из приведённого выше рассказа, я отвечу отрицательно. В начале рассказа Акико упоминает, что испытанная ею любовь к женщине не имеет сексуального подтекста, то есть не является лесбиянством, которое она считает извращением. Наряду с этим Акико отмечает, что асексуальная любовь может быть сильнее сексуальной любви между мужчиной и женщиной. С современной точки зрения это парадокс, и я считаю этот парадокс наиболее значимой частью этого рассказа.
Акико росла в период, когда романтическая дружба между женщинами была обычным явлением в Японии, Европе и Америке, и этому имеется множество свидетельств в литературных произведениях. Данное явление существует и сейчас, но оно затерялось в головокружительном изобилии видов сексуальности, начиная от строгой бинарности до пансексуальности. Акико как будто предсказала гибель представления о гендере как бинарной концепции в следующих строках:
«Общепринятая разница между мужчинами и женщинами чересчур поверхностна и лишь частично обоснована. Некоторые мужчины имеют черты лица, кожу, тембр голоса и даже характер и чувства как у женщин. И наоборот, у некоторых женщин эти признаки типично мужские. Таким образом, должно существовать определённое число мужчин, способных рожать детей, и женщин, имеющих талант, чтобы стать писателем, учителем, фермером или философом. Если разработать теорию и провести эксперименты, мы бы убедились, что определять принадлежность к женскому или мужскому полу только на основе репродуктивной способности – это ошибка»
Считая Акико квиром, мы переносим на неё наше представление о любви. Акико жила в период, когда отношение к романтической дружбе между женщинами менялось от положительного к отрицательному. В книге «Превосходя любовь мужчины» (Surpassing the Love of Men, 1981) Лилиан Фадерман пишет, как «кажущееся либеральным мнение о сексе в XXI веке» привело к ригидности. Наделяя сексуальное влечение статусом основного инстинкта, мы «отрицаем обогащающую романтическую дружбу, которая раньше считалась общепринятым явлением».
В наше помешанное на сексе время трудно представить асексуальную связь, которая превосходит по интенсивности любовь к мужчине, однако рассказ Акико посвящён именно такому явлению. Произведения Акико часто кажутся современными, но не в данном случае. Или всё же? Возможно, она затрагивает универсальную и неизменную тему, вне зависимости от того, как относятся к этому современные нравы. Как всегда, Акико честно описывает свои эмоции, обучая нас распознавать свои.
Анатолий Булавин

Харуки Мураками оставит наследие с библиотекой в университете альма-матер Васэда

Международный дом литературы Васэда, или Библиотека Харуки Мураками, будет показан средствам массовой информации 22 сентября 2021 года в кампусе университета в Токио в преддверии открытия объекта 1 октября. В библиотеке хранится архив материалов, подаренных романистом, включая его произведения. (Киодо) ==Киодо
Библиотека Харуки Мураками откроется в пятницу в альма-матер Университета Васэда японского писателя в Токио, где разместится его личный архив, в том числе рукописные рукописи, ранее переданные в дар.
Во время недавнего интервью Kyodo News в преддверии открытия библиотеки, официально известной как Международный дом литературы Васэда, Мураками рассказал о том, как он представляет себе передачу своих произведений.
"Если ты просто положишь туда вещи, люди придут только один раз и больше никогда. Я хотел сделать это место более живым, и идеи просто выросли оттуда", - сказал 72-летний Мураками.
Библиотека, высотой в пять этажей с подвалом, была спроектирована 67-летним японским архитектором Кенго Кумой. Удобства включают исследовательское пространство, такое как библиотека, зоны для общения людей и студию, оборудованную звуковым оборудованием.
"Сила Васеды в том, что он расположен в центре города и открыт (для публики). Я хочу сделать что-то, что также привлекает внешний мир", - сказал Мураками.
Надеясь, что библиотека станет центром международного обмена в области исследований японской литературы, он предполагает, что там также будут проводиться сеансы чтения авторов и записи радиопрограмм.
(От L) Президент Университета Васэда Айджи Танака, писатель Харуки Мураками, компания Fast Retailing Co. Генеральный директор Тадаши Янаи и архитектор Кенго Кума изображены после пресс-конференции 22 сентября 2021 года в Токио по поводу открытия 1 октября Международного дома литературы Васеда или Библиотеки Харуки Мураками, в которой хранится архив материалов, подаренных Мураками, включая его работы. Кума спроектировала библиотеку в университетском кампусе за счет средств на ремонт, пожертвованных Янаем
"У меня нет детей, поэтому я хотел, чтобы мои ресурсы и рукописи не были потеряны после моей смерти", - сказал Мураками, объясняя причину своего пожертвования.
Когда в апреле Мураками вышел на сцену, чтобы поздравить поступающих студентов-искусствоведов Университета Васэда, он сравнил существование писателей с "факелом" и выразил надежду, что пламя будет передаваться из поколения в поколение.
"Я научился писать романы у своих старших, и я думаю, что есть несколько человек, которые продолжат то, что я написал. Возможно, из-за того, что у меня нет детей, у меня сильнее чувство общественного наследования или наследования в более широком, неличностном смысле", - сказал он.
Мураками считает, что чей-то "образ жизни" также может быть унаследован. В прошлом литературные деятели ассоциировались с "пьянством, романом, пьянством и несоблюдением сроков", но Мураками любит бег трусцой и пробежал полные марафоны.
Писатель Харуки Мураками изображен после посещения пресс-конференции в Токио 22 сентября 2021 года, посвященной открытию 1 октября Международного дома литературы Васеда, или Библиотеки Харуки Мураками. В библиотеке университетского кампуса хранится архив материалов, подаренных романистом, в том числе его работы. (Киодо) ==Киодо
"Сначала люди говорили мне:" Если ты будешь вести такую здоровую жизнь, ты не сможешь писать", - рассказывает он, смеясь. Но он добавил, что таким образом он смог показать следующему поколению одну возможность.
"Мейнстрим литературного мира пошел под откос после смерти мистера Кендзи Накагами, и теперь у него нет опор. Я думаю, что японским писателям необходимо выполнять какую-то ответственность, и я думаю, что есть вещи, которые я тоже могу сделать", - сказал он.
Когда Мураками поступил в университет в 1968 году, студенческое движение было на пике своего развития. Хотя он не принадлежал ни к какой определенной секте, поскольку ему не нравилось быть частью группы, идея "свергнуть одностороннее обучение и установить спонтанное обучение" нашла у него отклик, и он участвовал в демонстрациях.
"Я думаю, что идеализм, который у нас был, важен. Несмотря на то, что многое из этого было отчасти нереалистичным, важно иметь идеалы. Но в наши дни молодым людям стало трудно иметь идеалы", - сказал Мураками.
На этом фоне Мураками видит потенциал в волонтерстве и некоммерческой активности среди студентов. "Я хотел бы создать место с таким потенциалом в университете, и я надеюсь, что студенты возьмутся за такие мероприятия после того, как я уйду", - сказал он.
Библиотека откроется на фоне новой пандемии коронавируса. Мураками, который своими работами реагировал на такие бедствия, как Великое землетрясение Хансин и газовая атака зарина в токийском метро, сказал: "Я реагировал по - своему на каждый поворотный момент. Я думаю, что создание своего рода сообщества в эпоху коронавируса имеет смысл само по себе".
Анатолий Булавин

Путешествуя по Японии. Осенний фестиваль в святилище Нэдзу дзиндзя (Nezujinja) в Токио...

/Фото-видео репортаж Анатолия Булавина/
В конце сентября в токийском храме Нэдзу (Nezujinja), знаменитом своими садами и постройками XVIII века, будет проходить один из трех "великих фестивалей Эдо". Это большой традиционный праздник, на котором посетители могут увидеть редкие артефакты и полюбоваться фольклорными представлениями. Фестиваль был учрежден сёгуном Токугавой в 1714 году и с тех пор проходит ежегодно.


На празднике у туристов есть уникальный шанс увидеть танцы мико - незамужних девушек, помогающих проводить храмовые церемонии.

Это действо признано нематериальным культурным наследием Японии. Во время фестиваля на обозрение публики вынесут древние микоси - священные паланкины, в которых, согласно поверью, живут могущественные духи.

Посетить праздник можно будет бесплатно.

Святилище Нэдзу дзиндзя - прекрасное здание с резьбой удивительной красоты было построено в 1706 году. Для возведения стенок храма использовались стволы вековых кедров и гингко. Стенки были богато изукрашены резьбой и покрыты лаком. При храме был разбит прекрасный парк с прудом, в котором плавали драгоценные карпы, утки и черепахи.

Покровительницей храма стали считать богиню риса Инари, о чем свидетельствуют установленные у входа скульптуры лисиц - нескончаемых спутниц данной богини. Наплыв паломников в Нэдзу дзиндзя отмечается два раза в году. Один раз - в сентябре, когда отмечается храмовый праздник с выносом на улицу 3-х священных паланкинов микоси, преподнесенных храму 6-м сёгуном клана Токугава.

В весеннюю пору, когда в храмовом саду начинают цвести деревья и кустарники азалии. В феврале - это сливы, а в апреле и мае - азалии и глицинии. В саду высажено 3 тысячи кустов азалии, потому сад Нэдзу дзиндзя именуют Цуцудзи-га ока – Азалиевый бугор.

Ссылка на фотоальбом о святилище Нэдзю дзиндзя от Анатолия Булавина:
https://yadi.sk/a/Rt9H1Hf_3WKCY4

С конца апреля сад укрыт осевшим на кустах азалий туманом всех цветов.

[Нажмите, чтобы прочитать и посмотреть фотографии дальше...]Ради этого необыкновенного зрелища сюда съезжаются толпы верующих в богиню Инари и неверующих ни во что, не считая божественности самой природы. У этого синтоистского храма, размещенного в столице Японии по соседству с Токийским университетом, как и у каждого святилища страны, есть свои индивидуальности. У Нэдзу дзиндзя они соединены с историей, архитектурой, культурой, литературой и цветоводством.

Легенда утверждает, что храм был заложен приблизительно сначала первого тысячелетия царевичем Яматотакэру-но Микото. Считается, что этот царевич был отпрыском более знаменитого правителя Кэйко, который поручил собственному отпрыску расширить границы владений страны Ямато (Япония), оттеснив племена айнов на север архипелага. Царевичу Яматотакэру в нелегких военных экспедициях потребовалась помощь небесного покровителя, потому, до того как отправиться в поход, он заложил в горной деревушке Сэндаги храм, посвященный богу войны.

В храме есть и своё – привидение… Отец грядущего сёгуна, князь Цунасигэ, при жизни был изрядным гулякой. В один прекрасный момент в крепком подпитии он убил ни в чем не повинного подданного - самурая Уэмона Нэдзу. Позже Цунасигэ тяжело переживал происшедшее. У него, как у царя Бориса Годунова, бессонными ночами стояли "мальчишки кровавые в очах". Исследователи не исключают, что измученный совестью Цунасигэ покончил жизнь самоубийством именно на холмике, называвшемся Нэдзу! Есть даже хайку посвященное этому событию:
«У сиятельного изголовья
Привидение из Нэдзу
Бессонно стоит на охране».

Соль трехстишия - в игре слов. Более того, иероглифы, составляющие это заглавие, можно интерпретировать как "бессонница". Отсюда двойной, если не тройной, подтекст трехстишья. Но властители страны пренебрегли ядовитой усмешкой поэта. Нэдзу дзиндзя был воссоздан в обычном для той эры строительном стиле гонгэн дзукури, соответствующем для Тосёгу - погребального комплекса первого из сёгунов клана Токугава. Японская столица не раз испытывала удары природных стихий и людской злости. Храму в Нэдзу удалось пережить и разрушительное землетрясение 1923 года, и пожар 1945 года, вызванный американскими бомбардировками, когда выгорел фактически весь город и погибли 80 тысяч его обитателей. Только три храма смогли сохраниться в схожем бедствии один из них Нэдзу.



Анатолий Булавин

Литература Японии. Роман, переживший века - «Повесть о Гэндзи» написанный в период Хэйан (794-1192)


Литераторы разных эпох по-своему интерпретировали содержание «Повести о Гэндзи» написанной в период Хэйан (794-1192). Этот старинный роман сохраняет своё очарование и сейчас, в XXI веке. История японской литературы начинается с написанных в начале VIII века «Записей о делах древности» (Кодзики), и с тех пор длится уже более 1300 лет. Пожалуй, наиболее известным произведением японской классической литературы является «Повесть о Гэндзи» (Гэндзи-моногатари), которая незримо присутствует в повседневной жизни японцев.
Collapse )